Дела давно минувших дней, преданья старины глубокой

27 февраля 1904 года – родился Юлий Борисович Харитон, советский физик, один из руководителей советского проекта атомной бомбы.

У нас в деревне снег в домашний погреб закладывали в начале апреля. Погреб был примерно 4.5 х 4.5 метра, стены выложены белым камнем, глубиной до потолка метра 2.5-3. Потолок --- дубовые плахи, слой земли, сантиметров 20, настил из досок, затем ячеистая рама, заложенная стружкой см.15-20, настил из досок, кошма см. 3, и снова настил из досок. И над всем этим сарай с соломеной крышей. Для ледокола нашего маленького пруда на всю деревню не хватило бы, так что снег собирали с огорода, когда он уже становился крупнозернистым и плотным, и клали его по утрам с неделю подряд, и заранее под лето утапливали в нем кадушки от 50 до 100 л. Снег выживал, как правило, до августа, часто до середины августа. В ходу у брата, что в отчем доме, этот погреб и сегодня.

Стружки периодически обновляли.

Погреб был фактически термостатом круглый год. Капусту квасили и огурцы солили в кадушки прямо в погребе. При семье в 7 человек капусты квасили три кадушки всегда, огурцов две, яблок моченых кадушка всегда. Когда закладывали снег, то их по снегу приподымали на утрамбованные участки и так по кругу, так что под занавес крышки были чуть выше снега. К весне засаливали мясо, не до солености солонины, оно в такой кадушке доживало до июля, но вот до самого сенокоса во второй половине июля редко дотягивало.

Про кадушки и хранение.
Деревянная ёмкость с накидной крышкой слабой конической формы сужением вверх, емкости, примерно, с 10 ведер и больше, называлась кадца. С емкостью менее, примерно 10 ведер называлась кадушка или кадка. В них зимой хранились капуста и грибы в неотапливаемом помещении. Чтобы достать нужное количество припасов, их просто вырубали топором. Отдельно была кадушка для хранения пива емкостью 2-5 ведер с герметичными обеими днищами. В нижней части боковой стенки было отверсие для слива пива. В верхней части отверстие с пробкой для заливания пива. Емкость имела своё название - лагун. В летнее время лагун кратковременно хранился на снегу в погребе (на "холоде" в "яме"). Погреб назыался "яма", а снег в погребе "холод". Заготовка снега в погребе называлась "метать холод".
Перед закладкой продуктов в деревянные емкости, они обязательно дезинфицировались с помощью кипячения можжевельника (верес). В кадушку ложили ветки можжевельника, заливали водой и бросали раскалённые камни.

Взаимодействие центральной власти и местного населения после смутного времени.
http://patriot-pomor.ru/index.php/stati/3414-vilegodskij-bunt-1613-goda

Пусть наверное тут будет, совсем удалять жалко.

У нас можжевельник не рос. Поэтому дезинфицировали кадушки тысячелистником.

Автор очерка не знает, что "историк науки" Геннадий Горелик жуликоват... да ладно...

В очерке ничего не сказано о том, что когда будущий академик и нобелевский лауреат за теорию цепной реакции Н.Н. Семенов обходил свой институт, то в одной из лабораторий началось обсуждение, и тут какой-то лаборант вдруг встрял в разговор со словами: "А ответ такой-то". Изумленный Семенов сказал, а кто этот сотрудник и почему он его не знает? На ответ, что это всего-то лаборант, он ответил: "Немедленно переоформить в научного сотрудника". Бывший лаборант формального университетского образования так и не получил, вместо этого в 20 лет он защитил кандидатскую, в 24 года он стал завлабом в Институте химической физики, в 25 защитил докторскую и т.д. и т.п.

От «Катюш» до Вселенной

07.03.14 | Организация науки: Академическая наука |

Σ Булюбаш Борис
http://strf.ru/material.aspx?CatalogId=221&d;_no=75882#.Ux2EsYW_3rc

Сто лет назад, 8 марта 1914 г., родился один из создателей советского атомного и термоядерного оружия, трижды герой социалистического труда, академик Яков Борисович Зельдович. STRF публикует очерк с яркими эпизодами из жизни учёного.

Яков_Борисович_Зельдович


Свою карьеру в науке будущий академик Зельдович начал в 30-е гг. двадцатого столетия с изучения физики и химии горения и взрыва. Эта тема в той или иной форме сопровождала Зельдовича всю его жизнь. Во время войны, эвакуированный в Казань вместе с Институтом химической физики АН СССР, он создавал теорию горения порохов; позже та дала возможность модернизировать знаменитые Катюши – гвардейские реактивные минометы.

Война была ещё в разгаре, когда Яков Зельдович начал разрабатывать теорию взрывов принципиально иного характера: он стал одним из тех, с кого в далёком 1942 году начинался советский атомный проект. В нём ему суждено было стать одной из ключевых фигур, и его кабинет на два десятилетия переместился в закрытый для посторонних Арзамас-16.

В атомный проект Зельдовича привело его довоенное хобби. На рубеже 30-х и 40-х гг. в свободное от основной работы время он вместе со своим коллегой по Институту химической физики Юлием Борисовичем Харитоном (также будущим ключевым участником атомного проекта) разрабатывал теорию ядерных цепных реакций. Тема была внеплановой – на фоне физики и химии горения и взрыва ядерные интересы Зельдовича и Харитона воспринимались руководством Института химфизики как недопустимо далёкие от реальных запросов народного хозяйства… всего через несколько лет ситуация коренным образом изменилась.

В период с 1939 по 1941 год Зельдович и Харитон фактически создали теорию цепной реакции деления ядер урана, и пришли к исключительно важным выводам. Оказалось, в частности, что цепная реакция не способна протекать в природном уране и требует существенного увеличения доли изотопа урана U-235. Судя по всему, статьи, опубликованные этими учёными в 1939–1941 годы, стали последними статьями ядерной тематики, увидевшими свет на страницах открытой печати. Ещё в сентябре 1939 года засекретить публикации по ядерной физике решила Германия, а в 1941 году аналогичные ограничения были приняты в США. В СССР исследования по ядерной тематике получили статус совершенно секретных с началом работ по атомному проекту в сентябре 1942 года.

Зельдович и Сахаров

Одним из факторов, обеспечивших успех атомного проекта, стало сотрудничество двух выдающихся физиков: Якова Борисовича Зельдовича и Андрея Дмитриевича Сахарова. К работе по созданию атомного оружия двадцатисемилетнего кандидата физико-математических наук Андрея Сахарова привлекли в 1948 году. Предполагалось, что талантливый молодой теоретик «усилит» группу, которой руководил Зельдович. Вскоре, однако, ситуация изменилась: Сахаров предложил конструкцию термоядерной бомбы, принципиально отличавшуюся от той, над которой работал Зельдович. И именно вариант Сахарова был в итоге успешно испытан в 1953 году. К счастью для атомного проекта конкуренция научно-технологических решений не переросла в личностный конфликт. В напряжённой совместной работе Зельдовича и Сахарова сближало, судя по всему, различие способов мышления. Характерные для Сахарова изобретательность и глубокая проницательность удачно дополняли эрудицию и быстроту мышления, отличавшие Зельдовича.

В своих воспоминаниях о горьковской ссылке Сахаров называл Зельдовича близким другом и с горечью констатировал отсутствие его поддержки в трудные минуты. При всём при том академик Зельдович не подписал ни одного из писем с осуждением антисоветских поступков академика Сахарова.

И продолжал, как и прежде, ссылаться на Сахарова в своих научных и научно-популярных статьях. Что сопровождалось серьёзными конфликтами и стоило ему больших усилий.

И Сахаров и Зельдович в равной степени ощущали ответственность за развитие страны, но действовали по-разному. Общественная активность Зельдовича вряд ли уступала активности Сахарова, просто она была несколько иной. Сейчас бы Зельдовича назвали сторонником теории малых дел: имевшийся у него высокий социальный статус он использовал для поддержки своих учеников (и учеников своих коллег). Выбивал для них прописку в Москве, устраивал на работу, помогал получать комнаты и квартиры. Тем самым помогал науке, которую любил с присущей ему страстностью, считая, что она совершенствует не только разум человека, но и его душу.

Зельдович и власть

Есть мнение, что для власти Зельдович был «своим». Приоткрывшиеся архивы ЦК КПСС показывают, однако, что такая оценка не вполне верна. В 1958 году, в преддверии выборов в АН СССР, инструктор отдела науки ЦК КПСС подготовил для своего начальства записку. В ней известные физики были разделены на две группы: на философски выдержанных и философски подозрительных. Во вторую группу (в компании с будущими нобелевскими лауреатами И. Е. Таммом, Л. Д. Ландау и В. Л. Гинзбургом) попал, в частности, Я. Б. Зельдович. Инструктор сообщал своему руководству, что, игнорируя мнение отдела науки ЦК КПСС, И. В. Курчатов добился персонально для члена-корреспондента Я. Б. Зельдовича открытия дополнительной вакансии для избрания его в академики. В связи с этим подчеркивалось «нигилистическое отношение к методологическим проблемам» (что это могло означать, понимали, наверное, только авторы записки).

Однако в аппаратной борьбе с непослушными физиками проиграл инструктор ЦК; выиграло же сплочённое ядерно-академическое сообщество. Физики умело использовали прагматическую ориентацию руководителей СССР, которых предстоящее испытание сверхмощной термоядерной бомбы беспокоило куда больше, нежели абстрактный «методологический нигилизм».

В июне 1958 года Я. Б. Зельдович был избран академиком АН СССР.

Известный историк физики Геннадий Горелик предполагает, что Зельдович вполне мог быть избран в академики раньше, на выборах 1953 года и что основной причиной его неизбрания было отсутствие поддержки со стороны Льва Ландау. Гипотеза Горелика основывается на воспоминаниях академика И. М. Халатникова, рассказывавшего, что в начале 50-х гг. Зельдович – не известив об этом самого Ландау – договаривался с руководством о расширении его (Ландау) участия в работах по атомному проекту. Узнавший об этом Ландау встретился с Зельдовичем, разговор был крайне жёстким, после чего в кругу коллег Ландау высказывался в адрес Зельдовича чрезвычайно резко. Эта версия подтверждается запомнившейся одному из коллег Ландау репликой (перед выборами в АН СССР 1958 г.), что он решил голосовать за Зельдовича. На вопрос изумлённого собеседника о том, с чем могли быть связаны сомнения, Ландау ответил, что сомнения носили не научный, а моральный характер и что Зельдович предоставил ему все необходимые разъяснения.

Физика звёзд и элементарных частиц

В 1963 году Зельдович навсегда оставил атомный проект, а его кабинет переместился из Арзамаса-16 в Москву, в Институт прикладной математики АН СССР. Атомный проект успешно сформировал лидера, усилиями которого астрофизика и космология превращались в передовые области научных исследований. По словам самого Зельдовича, «работа в области теории взрыва психологически подталкивала к исследованию взрывов звёзд и самого большого взрыва – Вселенной как целого». Широко известна фотография, на которой Я. Б. Зельдовичу пожимает руку Иоанн Павел II.

В этот исторический момент советский академик подарил папе свою книгу «Ядра, частицы и Вселенная», заметив: «Когда я был моложе, я думал, что наука и космология в состоянии объяснить происхождение Вселенной. Теперь я не столь уверен».

После двух десятилетий успешной работы в гражданской науке Я. Б. Зельдовича наградили одной из самых престижных астрофизических наград – золотой медалью имени Катарины Брус. В формуле присуждения было сказано: «За жизнь, отданную астрономии и за выдающийся вклад в развитие этой науки». Одним из самых известных астрофизических достижений Зельдовича считается эффект Сюняева – Зельдовича. Согласно расчётам, выполненным в 1969 году им совместно с Рашидом Сюняевым, реликтовое излучение должно рассеиваться на горячем электронном газе в скоплениях галактик, в результате чего температура реликта должна меняться. Астрофизики рассчитывали, что регистрация таких изменений позволит выявить неизвестные ранее галактические скопления. Действительно, в 2008 году в ходе наблюдений в Телескоп Южного Полюса (South Pole Telescope) именно этот эффект позволил обнаружить новый кластер галактик.

Достижения в астрофизике принесли Зельдовичу заслуженное (по понятным причинам не достававшееся ему раньше) международное признание. В частности, именно на статьи советского академика ссылался Стивен Хокинг в своих знаменитых работах по теории испарения чёрных дыр. А встретившись с Зельдовичем в Москве, Хокинг произнёс фразу, ставшую широко известной: «Теперь я знаю, что вы реальный человек, а не группа учёных, подобная Бурбаки».

Советский фильм про Севастополь:

Медаль

Забежал я в наш гравёрный цех - серной кислоты для аккумулятора попросить. Командовал там тогда старикан один, бригадир, одноногий Марк Моисеевич. Дразнили его, само собой, капитан Флинт, кино «Дети капитана Гранта» все смотрели. Мастерский был гравёр, от бога, самые ответственные задания всегда ему поручали.
Сидит, скорчился, как обычно, над столом, работает чего-то. И плачет. Спрашиваю его, ты что, Моисеич? Случилось что? Молчит. А я подошел поближе - гляжу, он матрицу по эскизу гравирует. Эскиз рядом на столе. Медаль. За Победу. Над Германией.
Как же так, думаю, какая ж победа, откуда - мы ж ещё только-только к этому поганому логову, к Берлину, подбираемся.
Через пятнадцать минут почти все работники завода у Моисеича полукругом за спиной столпились. В гробовой тишине - ни вздоха, ни всхлипа. Только слёзы у всех ручьём.
Не дожил Флинт до 9 мая, помер незадолго. А медаль его руками сделанная жива. И нас всех переживёт. Значит и он в Победе нашей участвовал.
http://www.bigler.ru/printable.php?story_id=C13156

Оборона Севастополя
1942 год

Холст, масло

200х400 см

Санкт-Петербург, Русский Музей

«Меня целиком захватила героика защитников Севастополя. Шла тяжелая война, я вернулся с фронта из-под Юхнова. Была жестокая зима, начало наступления с переменным местным успехом, тяжелыми боями, когда бойцы на снегу оставляли красные следы от ран и снег от взрывов становился черным. Но писать все же решил на выставку «Оборону Севастополя», потому что я этот город любил за его веселых людей, море, лодки, самолеты. И вот воочию представил, как все взлетает на воздух, как женщины перестали смеяться, даже дети почувствовали, что такое блокада. Я в немецкой прессе видел снимок Севастополя с самолета. Страшный снимок, непохожий на то, что я видел несколько лет назад сам. Словом, моя картина и я в работе слились воедино. Этот период моей жизни выпал из моего сознания, он поглотился единым желанием написать картину. Не знаю, хорошая эта картина или плохая, но кажется, что настоящая. Такими мне хотелось бы видеть и другие свои картины. Если в ней нет позы, аффектации, то есть динамика, выразительность сверхнапряженного боя. Это, как говорят практичные художники, «выигрышные моменты» для картины. Таких «выигрышных» ситуаций будни труда не дают. Но это только так кажется. Простота и скромность, я бы сказал, застенчивость простых картин мира — другая. Благодарна тема мира для художников. На смену стремительности, перенапряжению сил приходят убедительная ритмичность труда, величие размышлений народа по созданию благополучия государства».

«Я был на войне, видел бои, много тяжелых героических эпизодов — а почему-то решил написать «Оборону Севастополя», хотя не видел, как обороняли этот город, а только слышал рассказы об этой обороне. Почему я сделал эту вещь? Я люблю Севастополь, до войны там часто бывал, плавал на катерах, на крейсерах, любил заниматься там ловлей рыбы, любил севастопольских моряков. И вот, когда я увидел фотографии разбитого города, я понял, что должен это написать. Когда я работал, я по-настоящему все это переживал, волновался, вложил в эту работу свое сердце. Бывает и так: занимаешься чем-нибудь два, три, пять лет, в течение этого срока накапливается опыт, а затем что-то рождается. Важно постоянно работать, возможно чаще писать, рисовать».
Ссылка

15 лет с начала бомбардировок Югославии: в мире вспоминают трагическую дату. ВИДЕО
Ссылка